Костер зимней ночью должен ассоциироваться с чем-то хорошим. С доброй сказкой, которую так уютно читать, укрывшись теплым пледом, или с лыжами, маленьким домиком и веселой компанией…
Мне вспоминается другое.
Рождество в мертвом доме.
«Отчего так жесток снег?» Есть нечто безжалостное в его нетронутости; белый саван, покрывший дорожку к дому, и крыльцо, и ступеньки. Здесь – царство смерти: оставь надежду на тепло и уют, входящий сюда, ты вернулся слишком поздно.
Стряхиваю снег с ручки калитки, открываю. Знакомый с самого раннего детства, родной скрип отдается теперь иглой в сердце.
Мертвый дом не рад нас видеть, не надеется, что останемся, в мертвом доме пахнет грустью и безнадежностью. Мне страшно заходить в зал: боюсь найти все таким, как в день похорон: стулья у стены, свечи, запах смерти. Но – нет: там так, как было до, летом. Все на своих местах: книги, стопки столетней давности журналов, железяки, недоремонтированные телевизоры, кое-как сваленные мною в шкаф вещи; в спальне на диване – халатик, который носила летом. Но внутри так же холодно, как и на улице.
Мой дом – окоченевший труп.
читать дальшеС нарочитой веселостью разжигаем печь, торжественно водружаем на стол термометр: наша цель – 18 градусов, пациент скорее жив, чем мертв – разряд, еще разряд! В яркой кастрюльке греем привезенный из города суп.
А я, как есть, в дубленке и сапогах, сажусь в любимое промерзшее креслице, плачу и долго еще не могу взять себя в руки…
На столе в комнате с печью мы готовим наши любимые блюда: сегодня Сочельник, хоть мы с отцом оба неверующие. Не говорим о том, что больно, притворяемся, ведь так проще, вспоминаем хорошее. Кстати, давным-давно в этой комнате тоже была кухня, тогда газовой печи еще не было.
А еще у нас есть мангал и куриные ножки, и вечером будет настоящее барбекю…
Вот тогда-то и случился единственный мой пока зимний костер: холодные острые звезды – как булавочные уколы на черном бархате ночи, особенно яркое и резкое пламя, запах мороза. Светится окно в комнате, дым из трубы, и на краткий миг можно поверить, что дедушка – дома и просто задремал перед телевизором…
И было бы логично и правильно сжечь в том костре свои детские рисунки, книжки, косметичку с рукоделием, хранящую запах домашнего уюта десятилетней выдержки: гори, память, гори, мост в счастливейшее беззаботное детство, совсем иное, чем было в городе, гори, прежняя я! Вот только рисунки те забрала после похорон, не в силах тогда с ними расстаться.
Спала я, не раздеваясь, в кресле у печи: весь дом протопить так и не удалось. Под гул огня думалось про невозможность возвращения и 1917 год. Я готова была отдать год жизни, чтобы вернуться сюда еще раз, хоть на месяц…
А на следующий день я навсегда прощалась с домом. Прошла в последний раз по всем комнатам, стремясь запомнить, сохранить каждую такую дорогую мелочь. Желтая бахрома на скатерти. Отражение комнаты в выпуклом экране телевизора. Солнечные квадраты света на полу. Кусок картонки, поддерживающий стекло в буфете… "Горько и сложно сердце смирить и принять, что уже никогда"
Потом мы уходили, и мертвый дом смотрел нам вслед темными окнами.
Всё.
Собственно, приведенный выше текст свидетельствует о том, что я работала на линии. То еще, наверное, зрелище было: сижу пишу чего-то и плачу.